Улыбаемся и машем

• 

Подробности

259

27.08.2026

Телеграм-канал «Осторожно, постмодерн»

Как одной фразой повергнуть в депрессию целое поколение

Президент Казахстана считает, что задача учителей – воспитать новые поколения оптимистов, а не страдающих печалью (мұң), неуверенных в себе страдальцев, сеющих вокруг семена депрессии: «Мы — нация победителей, готовых к преодолению всех трудностей и угроз, уверенно смотрящих только вперед, верящих в светлое будущее, а не ищущих причины трагедий, поражений, неудач, а также психологических комплексов в историческом прошлом и в других государствах и народах». Это Токаев заявил на августовской конференции учителей.

Когда модернист использует постмодернистские приёмчики, метамодернисты в ужасе. Так можно описать это заявление с точки зрения современной философии. Вот что тут не так.

Философ Жан-Франсуа Лиотар определял постмодерн как «недоверие к метанарративам» — масштабным идеологиям (вроде коммунизма, либерализма или религиозного спасения), которые обещают вести общество к «светлому будущему». Фраза Токаева — это классическая попытка государства создать новый искусственный метанарратив («Нация победителей»). В эпоху постмодерна, когда общество атомизировано, а люди мыслят локально, попытка спустить сверху единую, обязательную для всех модель «оптимистичного гражданина» выглядит как анахронизм и вызывает только иронию и отторжение.

Образ «казахстанца-модернизатора», который не знает депрессии, всегда улыбается, не думает о прошлых трагедиях и уверенно смотрит вперед — это бодрийяровский симулякр. Государство пытается подменить сложную, травмированную, а в бытовом смысле — закредитованную реальность красивой глянцевой картинкой. Требование к учителям «производить оптимистов» — это требование производить симулякры, имитирующие благополучие.

Опять-таки включается биополитика. Раньше государство контролировало поведение, теперь оно пытается контролировать эмоциональный режим. Объявляя грусть (мұң) и депрессию «неправильными», «непатриотичными» состояниями, власть пытается криминализовать естественные человеческие реакции на социальные трудности. Оптимизм здесь выступает не как искреннее чувство, а как обязанность гражданина перед государством. Пациент (гражданин) должен быть «эффективным и позитивным», чтобы служить системе.
Текст речи деконструирует сам себя. Нельзя призывать «не искать психологических комплексов в других государствах» и одновременно заимствовать чужие языковые клише («нация победителей» — это же прямая калька из нарратива соседней России, а до этого — из Советского Союза).

А ещё нельзя призывать насильно отказаться от «образа горюющей нации» в стране, где общественный консенсус строится на признании того же Ашаршылыка и политических репрессий (и это я еще не говорю про Кантар — и власть как раз бы хотела, чтобы о нём не говорили).

Ну ладно: это так текст воспринимается с точки зрения постмодернизма. А теперь поставьте себя на место метамодерниста, который всё ощущает через призму новой искренности, осознанности и права на травму. Метамодернизм видит в подобных словах жестокую попытку запретить человеку чувствовать боль. Когда президент требует от молодежи быть «нацией победителей», не знающей уныния, с позиции метамодерна это выглядит как эмоциональный абьюз со стороны государства. Власть как бы говорит: «Твои ментальные проблемы, твоя грусть, твоя рефлексия — это брак. Ты плохой гражданин, если тебе грустно». Это бьет по самому святому для метамодерна — по праву быть уязвимым и настоящим.

Есть ощущение, что власть совсем перестала понимать молодое поколение, а хочет его воспитать по старым лекалам. Молодые казахстанцы (те самые зумеры и альфа, о которых говорил Токаев) как раз очень метамодернистичны. Они создают искреннюю музыку, снимают честное кино о своих проблемах, открыто говорят о депрессии и ищут свои корни. В их понимании оптимизм рождается только через честное проживание боли.

Мне это не очень близко, но я из другого поколения и не говорю им, как себя вести и выражать. А государство пытается превратить искреннюю надежду в обязательную производственную задачу. Требование «воспитывать оптимистов» уничтожает искренность. Метамодернист видит в этом фальшь: его заставляют улыбаться по методичке, что вызывает лишь внутреннее отторжение и обиду за то, что его настоящие чувства обесценены.

Метамодернист мог бы услышать в словах президента скрытую надежду: «Мы так сильно устали от боли прошлого, что я искренне хочу, чтобы вы были счастливы и сильны». Но чтобы этот оптимизм сработал, в тексте Токаева не хватило ключевого элемента метамодерна — эмпатии. Если бы он сказал: «Да, нам больно, да, у нас есть депрессия и тяжелое прошлое, но давайте вместе, поддерживая друг друга, строить будущее» — это был бы чистый метамодерн. Но поскольку вместо поддержки прозвучал фактический приказ «не ныть» и готовить людей, которые не знают грусти, текст считывается обществом как холодный, обвиняющий и глубоко обидный.
Вывод: Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее. Аж до слёз!