«И сам я тоже азиат…»
- Подробности
- 1639
- 07.11.2025
- Мурат УАЛИ, специально для «Новой-Казахстан», фото из архива автора
К 100-летию «Персидских мотивов» Сергея Есенина
На волне всеобщего осуждения имперскости и неоколониализма старые имперские мины в русской классической литературе стали притчей во языцех. За разминирование принялись в большинстве постсоветских стран. Однако пройдём другим полем, где проверено, мин нет.
Среди русских классиков есть поэт, абсолютно лишенный имперскости. Даже более того, искренне воспевавший Азию и относивший себя к азиатам в минуты дружеского единения с грузинскими поэтами:
Я – северный ваш друг и брат…
Поэты все единой крови,
И сам я тоже азиат –
В поступках, помыслах и слове.
В Тбилиси и Батуми есть мемориальные таблички на домах, где он жил, а в Ташкенте и Баку есть даже музеи этого самого азиатского из русских поэтов.
Я всегда любил и ценил Есенина, особенно «Персидские мотивы» за блистательные жемчужины метафор, за сближение Востока и Запада, за строки, в которых «дышит глубоко нежностью пропитанное слово». Цикл, ставший вершиной творчества поэта, был выпущен отдельной книжкой в 1925-м. Стихам исполнилось 100 лет, а они также востребованы и актуальны, ведь «миру нужно песенное слово». С тех пор Есенин – самый читаемый и переводимый русский поэт, его стихи переведены на 150 языков, и в основном это переводы «Персидских мотивов» (для сравнения: пушкинский «Евгений Онегин» переведён на 75 языков).
Есенин в Туркестане
Ташкентский музей поэта – маленький особняк с колоннами в центре города стал отражением приезда Есенина в Туркестан в 1921-м. Гвоздём экспонатов, на мой взгляд, служит книжка ташкентского поэта Александра Ширяевца «Край солнца и чимбета (Туркестанские мотивы)», изданная в 1919-м. Вот он – исток «Персидских мотивов»!.. (Чимбет – местная вуаль мусульманской женщины, сплетённая из конского волоса).
Между прочим, Есенин попал в Ташкент через Казахстан.
В апреле 1921-го Колобов – работник Наркомата путей сообщения и приятель Есенина отправился в командировку из Москвы в Туркестан в персональном вагоне. Есенин увязался вместе с ним собирать в Оренбуржье исторические сведения для поэмы «Пугачёв», а потом в Ташкенте встретиться с другом по переписке Александром (Шурой) Ширяевцем. Вагон, цепляемый то к одному, то к другому поезду, пробыл в дороге более месяца, и Есенин под перестук «чугунных лап паровоза и храп его железных ноздрей» работал над поэмой. После Оренбурга за станцией Кандагач за окном потянулась казахская степь – жаркое солнце, синее небо, белые солончаки, редкие юрты, диковинные арбы, управляемые «киргизами». И в последней главе «Пугачёва» появились строки:
О Азия, Азия! Голубая страна,
Обсыпанная солью, песком и известкой.
Там так медленно по небу едет луна,
Поскрипывая колесами, как киргиз с повозкой.
В мае вагон, наконец, добрался до Ташкента, который тогда считался столицей Туркестана. Это потом большевики из страха перед ростом пантюркизма изъяли слово Туркестан из официального обращения и придумали «Среднюю Азию».
Есенина встретил Ширяевец. Живший в Туркестане уже 16 лет, работавший телеграфистом и объездивший весь край, он хорошо знал Ташкент и водил друга Серёжу по старому азиатскому городу и по новому – русскому. Гость из голодной Москвы был ошеломлён изобилием для мая ягод, фруктов, овощей, сухофруктов, специй, орехов, халвы, лепёшек, запахами цветов и шашлыка на «Чорсу Бозори», а в русской части – множеством питейных заведений на «Пьянь-базаре». Чаще всего друзья-поэты посещали чайхану и ошхану на Шейхантахуре, где Есенин обычно в новом сером костюме скромно сидел за низеньким столиком и с аппетитом ел дымящийся плов с бараниной, запивая кок-чаем из синей пиалы. Традиционные азиатские чайники и пиалы, расписанные синим узором, казались поэту необычными синими цветами.
Улеглась моя былая рана
Пьяный бред не гложет сердце мне
Синими цветами Туркестана
Я лечу их нынче в чайхане.
По приглашению персидского консула Ахмедова Есенин на несколько дней съездил в Самарканд. Там на широком, построенном русскими, Абрамовском (ныне Университетском) бульваре находилась официальная резиденция персидского консульства, где несколько дней прожил российский поэт. Ахмедов рассказывал ему про древний Афрасиаб и современный базар Сиаб, получившие свои названия от реки «Сиё аб», что в переводе с персидского означает «чёрная вода», про Самарканд, бывший с IX по XVI века административным и культурным центром Большого Хорасана с персидским языком, с персидской культурой и великими поэтами Рудаки, Джами и Омаром Хайямом, прожившим в Самарканде два года. Потом он устроил автомобильную экскурсию по городу, и Есенин ещё глубже окунулся в магию «голубой и ласковой страны», в «воздух прозрачный и синий», в «ароматы, что хмельны, как брага», в «месяца жёлтую прелесть», а также увидел базарных менял и женщин в чёрных чадрах-чимбетах. Многое из этого впоследствии стало рефреном «Персидских мотивов». Так что Есенин, вполне имел право написать:
В Хорасане есть такие двери,
Где осыпан розами порог.
Там живёт задумчивая пери
Но открыть те двери я не мог...
Или спросить у менялы на Сиаб базаре, как сказать девушке-таджичке по-персидски нежное «люблю», незадаром ведь «мигнули очи, приоткинув чёрную чадру».
Безусловно, эта поездка в Самарканд, а также ташкентские беседы с Шурой, читавшим стихи на туркестанские темы, запали в душу и в память Есенина. Он неоднократно говорил друзьям и писал в письмах о величье самаркандских дворцов. Но почему очарование красотой и загадочностью Туркестана, не вылилось по горячим следам в публикациях? Ведь Есенин, обладавший даром импровизатора, мог выразить свои чувства в стихах, не отходя от кассы, да и в деньгах нуждался постоянно и жил на гонорары.
В русской общине Ташкента хватало стихотворцев. Был даже Ташкентский союз поэтов. Главным среди них считался Ширяевец, который был хорошим поэтом и к тому времени, кроме «Туркестанских мотивов», написал ещё один большой цикл «Бирюзовая чайхана» и, переехав в Москву в 1922-м пытался его опубликовать.
Наверняка, у Есенина туркестанские заготовки были, но тема, уже перепаханная ташкентскими поэтами, была периферийной, и московский гость, считавший себя Колумбом русской поэзии, не хотел, размениваясь на мелочи, прослыть подражателем и/или стать конкурентом другу Шуре. Ведь Ахмедов пригласил его в Персию, и Есенин загорелся идеей поездки, рассчитывая, что посещение настоящего Хорасана и перекличка через века со всемирно известными Фирдоуси, Хафизом, Саади и Хайямом станет потрясающим поэтическая событием. Ради этого можно и подождать. Полный надежд в скором времени увидеть край шафрана и роз, пить из пиалы жидкий рубин шираза и слушать сладкие голоса гурий, он вернулся в Москву. Однако встреча и женитьба на Айседоре Дункан и их свадебная поездка по Европе и Америке отодвинула эти планы.
Если «Туркестанские мотивы» были предтечей «Персидских мотивов», то «Персидские мотивы», свою очередь, подтолкнули меня к написанию «Тюркских мотивов». Рахмет Шуре и Серёже!
Есенин в Баку
После неудач Мировой революции в Европе, большевики решили, что заря новой жизни (будь она неладна!) должна взойти с Востока. Первыми трамплинами для экспорта революции в Азию на штыках Красной армии стали Бухарский эмират и персидская провинция Гилян, где в 1920-м были провозглашены Советские республики. Правда через год Персидская Советская Социалистическая Республика распалась, и Красная армия была выведена из Гиляна, но местные коммунисты, поддерживаемые чекистами из соседнего Азербайджана, продолжали вооруженную борьбу за власть. Свободное окошко из Азербайджана в Персию закрылось, в стране царил хаос, племенные вожди воевали друг с другом, каждый совгражданин подозревался в большевизме, и их присутствие в Гиляне, да и во всей стране стало нежелательным; только нелегально.
В феврале 1924-го в Москве Есенин познакомился с Чагиным – помощником Кирова – первого секретаря компартии Азербайджана, который пригласил в Баку и пообещал отправить хоть в Персию, хоть в Индию.
Весной скоропостижно умер друг Ширяевец, и «Бирюзовая Чайхана» так и осталась неопубликованной.
Летом была опубликована «Москва кабацкая»; и Айседора навсегда покинула страну «водки и чёрного хлеба».
После смерти друга, отъезда жены и публикации кабацкого сборника Есенин оказался свободным от всех обязательств. Давняя мечта увидеть настоящий Восток обрела реальные контуры. И вот, в сентябре 1924 года радостный и взволнованный поэт приехал в Баку.
Понятно, что чекисты, зная о его пьяных дебошах в Европе, не собирались выпускать скандального и неуправляемого советского гражданина, достающего из широких штанин паспорт на имя Есенин-Дункан, который может легко устроить дебош в отеле с битьём мебели, зеркал и портье, как в Париже, или, запрыгнув на стол в ресторане, начать петь интернационал, как в Берлине, или вызвать подозрение у каджарских гулямов, как русско-английский шпион. И никакая Дункан уже не помогла бы, и пришлось бы расхлебывать международный скандал. Поэтому Чагин не мог выполнить опрометчивое обещание, а Киров не мог взять на себя такую ответственность. Есенин был разочарован и подавлен. Но оставался нелегальный путь...
По рассказу его приятеля Вержбицкого поэт встретился с неким товарищем Ильиным – представителем ВЧК, который знал все контрабандные пути из Азербайджана в соседний Гилян, но они поссорились из-за ревности. Попробуем восстановить это важное для поэта событие.
Встреча произошла в ресторане бакинской гостиницы «Новая Европа», а товарищ Ильин оказался Яшкой Блюмкиным – старым знакомым и собутыльником по московскому «Стойлу Пегаса» в сопровождении боевой подруги, которую Есенин тоже знал по Москве. После бурных приветствий и похлопываний Серёжа попросил друга Яшу переправить в Гилян нелегально.
– Да ты чё, Серый? Я же не контрабандист, а ответственный партийный работник.
– Знаю, что ты за работник.
– Сережа, сейчас много знать вредно для здоровья, – напомнила подруга чекиста Таня.
– Вот! Устами женщины глаголет истина, – весело хохотнул ответственный работник, не подозревая о подтексте истины. – Ну, допустим, ты попадешь туда, и что там будешь делать?
– Ах, Персия – мечта поэта! Голубая да веселая страна! – Есенин оживился и закатил глаза, – местные товарищи устроят мне тур в Шираз или Хорасан. Над могилой Омара Хайяма я буду читать стихи!
– Серёжа, вы не знаете фарси, а персы не понимают по-русски, – осадила Таня.
– Ну, поэтам мечтать не вредно, – усмехнулся Яша. – А твоя белобрысая башка, как русского шпиона, сразу станет мишенью для казаков генерала Реза-хана.
– А что, Яша, в Гиляне так опасно? – сник Есенин.
– Серёга, твоя воображаемая Персия давно разрушена, там стреляют, а могут и голову отрезать, – попытался припугнуть товарищ Ильин.
Но поэт, не желая выглядеть слабаком, особенно перед женщиной, с мрачной решимостью воскликнул: – Смерти я не боюсь. Если и погибну, то за свободу трудящихся Персидской республики!
– Русскому поэту не даёт покоя слава лорда Байрона, – с сарказмом сказала Таня.
Есенин окатил её злым взглядом. Ну, Танька, погоди…
А Блюмкин посмотрел на неё с восхищением и чмокнул в щёку.
– Опять Таня права! В лучшем случае какой-нибудь курдский вождь посадит тебя в зиндан ради выкупа. Забудь про Шираз и Хорасан. Давай лучше выпьем. За Мировую революцию и за мою жену!
Рюмка за рюмкой, слово за слово. Два давних собутыльника пили и подначивали друг друга. Серёжа пил и мрачнел от досады и раздражения. Опять облом! Да, чёрт побери, он не Байрон, а русский поэт, но так же страдает от тоски и опустошённости, от крушения революционных идеалов, от того, что не понимает, куда несёт его рок событий. Персидские поэты его поймут. Поэты все единой крови... А Яша продолжал нахваливать свою жену:
– Таня – настоящая боевая подруга. И в бою, и в быту на неё можно положиться...
Серёжа уже не сдерживался в приколах и не делал вид, что не знает эту брюнетку в беретке.
– Блюмочка, ты прав. На твою походно-боевую подругу можно положиться. И я по-ложился… бы, – и подмигнул ей. – Давай выпьем.
Но Блюмочка пить не стал, а вытащил наган – бесспорный аргумент чекистов против злых языков. В его глазах заиграли зловещие огоньки. Это было серьёзно. Жена, знающая повадки мужа, схватила его за руку.
– Товарищ Ильин, не надо, не надо! Это же великий русский поэт, – и обернувшись к Есенину, – а ты, Сережа, не испытывай судьбу. Катись, пока цел.
Блюмкин перевёл взгляд на жену.
– Откуда он тебя знает?..
Пока муж с женой выясняли отношения, член танькиного кружка, благоразумно улизнул.
Рассвирепевший и несостоявшийся Дантес спустился из ресторана и, размахивая наганом, ходил по «Новой Европе» и грозно кричал:
– Где этот поэт-кобель?.. Найду – пристрелю!..
Спасибо чекистам!
Есенин был вынужден уехать в Тифлис. Там его приютили грузинские поэты, водили по духанам, поили кахетинским вином, кормили хаши и познакомили с грузинским народным ашугом Иетимом Гурджи, из беседы с которым Есенин понял:
Миру нужно песенное слово,
Петь по-свойски, даже как лягушка.
Грузины переориентировали его на Турцию и Стамбул. А один из ответственных партработников, оставшийся неизвестным, дал ему рекомендательное письмо к начальнику батумского порта, откуда «корабли плывут в Константинополь» и на Босфор, с просьбой отправить поэта в Стамбул на пароходе.
И вот, в начале декабря Есенин приехал в Батум и поселился у старого знакомого по Москве – Льва Повицкого, работавшего в газете «Трудовой Батум». На этом доме Меликишвили11 ныне висит мемориальная табличка о пребывании Есенина зимой 1924-25. Вначале он ежедневно заходил в порт:
Каждый день я прихожу на пристань
Провожаю всех, кого не жаль,
И гляжу всё тягостней и пристальней
В очарованную даль. (высматривая Босфор)
Однако и в Батуме, чекисты были начеку.
Ни Босфора, ни Стамбула поэт так и не увидел, зато начали прорастать зёрна, посеянные в Туркестане. Первые «Персидские мотивы» о чайхане с заменой «Туркестана» на «Тегерана» и о меняле, «что даёт за полтумана по рублю», он отнёс другу Лёве в газету «Трудовой Батум», где они были опубликованы 10 декабря 1924-го...
Через 100 лет я, гуляя по батумскому Бульвару, который похож на самаркандский, только с морем с одной стороны, вдыхал тот же «воздух прозрачный и синий» и, зайдя в винный магазинчик и продегустировав несколько бокалов кахетинских вин, на языке так и завертелось:
Голубая да весёлая страна.
Запах олеандра и левкоя.
Чуден вкус грузинского вина
И на цвет – рубин и золотое...
А Есенин, гуляя по Бульвару 100 лет назад, встретил девушку с выразительными голубыми глазами:
– Девушка, я вас знаю. Вы miss Olli.
– И я вас знаю. Вы поэт Есенин.
– Ну, тогда давайте я почитаю вам стихи:
Никогда я не был на Босфоре
Ты меня не спрашивай о нём.
Я в твоих глазах увидел море
Полыхающее голубым огнём...
Miss Olli называли Ольгу Кобцову американцы из представительства «Стандарт-ойл», где тогда тусовались многие красотки Батума. Её глаза, «полыхающие голубым», и море цвета индиго, придавали впечатлениям поэта сине-голубой оттенок:
Потому синеет весь Батум.
Даже море кажется мне индиго
Под бульварный смех и шум.
А потом поэт встретил другую девушку – армянку с карими глазами, которая была «страшно похожа» на Надежду Вольпин – его московскую любовницу. Считается, что этой батумской учительнице Шагандухт Тертерян он тут же, не отходя от кассы, посвятил знаменитое «Шаганэ ты моя, Шаганэ».
Батумские музы с голубыми и карими глазами, синяя батумская волна, «плещущая пригоршнями водяных горошин» и кахетинское цинандали, цвета текучего золота так очаровали Есенина, что на два месяца батумской зимы он забыл про «очарованную даль».
В феврале 1925-го, попрощавшись с Шаганэ и с Батумом, Есенин уехал в Москву.
Я сегодня пью в последний раз
Ароматы, что хмельны, как брага
И твой голос, дорогая Шага
В этот трудный расставанья час
Слушаю в последний раз...
Цикл «Персидские мотивы» ещё не был закончен, но он поторопился издать 10 имеющихся стихов отдельной книжкой, возможно, ради гонорара, ведь предстояла свадьба с Софьей Толстой. Видимо, Есенин, съездив ещё раз в Баку, вспомнил про «очарованную даль» и, понимая определяющую роль Айседоры Дункан в поездке на Запад, решил повторить трюк с женитьбой, чтобы известность знаменитого писателя помогла ему в поездке на Восток. Лучшие поэт и писатель России в одной фамилии: Есенин-Толстой – звучит! В июле вместе с новой женой он снова приехал в Баку и предпринял очередную попытку уговорить Кирова. Убеждая, что отрёкся пить и скандалить, что к старому возврата больше нет, в доказательство серьёзности намерений предъявил внучку «великого старца». Но партократ был непреклонен и лишь подсластил горечь отказа, поселив чету в Мардакянах на даче для партийных бонз – бывшей загородной вилле нефтяного магната Мухтарова с дворцом в мавританском стиле, окруженном роскошным субтропическим садом, с кипарисами, фонтанами, павлинами, прудом с лебедями и служанками в чадрах. Вот тебе, Серёжа наша доморощенная Персия! Гуляй, твори, домысливай.
Есенин творил и домысливал, сублимируя в стихи противоречивые чувства. С одной стороны, любящая жена Софья:
Руки милой – пара лебедей
В золоте волос моих ныряют...
С другой стороны – разочарование от обманутых ожиданий и глухого молчания партийцев.
Я спросил сегодня у чекистов:
Отчего луна так светит тускло
На сады и стены Мардакяна?..
Но их рать ни слова не сказала
К небу гордо головы завысив.
И поэт, домысливая, исправлял «чекистов» на «кипарисов» и «Мардакяна» на «Хорасана».
А дело, скорее всего, было уже не столько в Есенине, сколько в его «голубой да весёлой стране», которая рушилась и перекраивалась на глазах. Генерал Реза-хан объявил коммунистов врагами народа и усилил веселье охотой на русских и английских шпионов. Правящая династия Каджаров доживала последние дни, азербайджанские большевики не знали на кого делать ставку. Ну и поэта, конечно, жалели. Как говорил товарищ Ильин: «В лучшем случае какой-нибудь курдский вождь посадит тебя в зиндан ради выкупа».
С грустью и печалью Есенин закончил «Персидские мотивы» в августе:
Глупое сердце, не бейся.
Многие видел я страны,
Счастья искал повсюду.
Только удел желанный
Больше искать не буду...
И, вернувшись в Москву осенью 1925-го, окончательно скомпоновал цикл из 15-ти стихов для своего «Собрания стихотворений».
Таким образом, не Персия, а Узбекистан, Азербайджан и Грузия стали источником вдохновения для русского поэта. Не на «голубой родине Фирдуси», а на базаре Самарканда или Баку он общался с менялами; не под тегеранской луной, а на батумском Бульваре вдыхал «воздух прозрачный и синий»; не в Ширазе слушал Хафиза, а в Тифлисе – ашуга Гурджи; не к Лале и Гелии склонялся на шальвары, а к miss Olli и Шаганэ (а может, и к другим) – «в лукавой страсти поцелуя». А шедевру любовной лирики пошло на пользу, что автора не выпустили за границу.
Спасибо чекистам.
P.S. Генерал Реза-хан под именем Реза-шах Пехлеви был объявлен новым шахом Персии в декабре 1925-го, и в 1935-м переименовал страну в Иран.