Наурыз в энеолите
- Подробности
- 1107
- 16.03.2026
- Мурат УАЛИ, иллюстрации автора
Отрывок от романа «Палеолаб»
«Наурыз — один из древнейших праздников на Земле, отмечаемый более 5000 лет (с эпохи энеолита), как день весеннего равноденствия и начало нового года по солнечному календарю».
Из обзора от ИИ.
Безоблачным утром весеннего месяца появления листьев эпохи одомашнивания лошадей Дневное Светило, выглянувшее из-за соснового бора, рассеяло остатки ночной тьмы в излучине степной реки Иманбурлык и осветило несколько десятков круглых полуземлянок из брёвен и шкур. В косых утренних лучах крыши, крытые травяным дёрном, переливались оттенками зелёного, из дымников струился белесый дымок и растворялся в голубизне неба. Вдали виднелась двойная вершина горы Айыртау.
В этот праздничный День равновесия Света и Тьмы разодетые жители поселения сходились на ритуальную площадку-майдан на берегу реки. Мужчины были в коротких кожаных юбках и длинных чапанах с костяными или кремневыми резаками на поясе и ожерельями из клыков и когтей убитых животных на шее; женщины были в длинных холщовые платьях и кожаных распашных камзолах. В центре майдана возвышался тотемный столб с вырезанными контурами животных и лошадиным черепом на верхушке. Рядом стояли два бубна: один большой из лошадиной шкуры, натянутой на два вертикальных и два горизонтальных шеста, и поменьше – из волчьей шкуры с резонатором из другой. В верхней части площадки на плоских камнях, уложенных полукругом, с важным видом, выставив жилистые волосатые ноги, восседали старики-кариялы, ниже сидели старухи-кемпиры с палками в руках.
Несколько мужчин из клана забойщиков вместе с сыновьями-помощниками привели из лошадиного загона трёх отбракованных молодых жеребцов, спутали им ноги и уложили на землю возле столба. Трое главных забойщиков остались стоять возле жертвенных лошадей, поигрывая резаками, в ожидании главного шамана племени. Голодные соплеменники, заполнившие майдан, заволновались и зашумели. Нараставшее нетерпение прорывалось криками и воплями:
- Где эта Длинная Грива?
- Эй забойщики, резаки наточили?.. Жрать хочется!
Старший из забойщиков по имени Пятнистый Змей, с начавшей седеть жидкой бородкой, грубо обрывал особо горластых:
- Заткнись. Наберись терпежу.
Наконец, когда тень тотемного столба приблизилась к отметке «середина дня», послышались радостные возгласы:
- Вон он… Идёт. Идёт!
Толпа расступилась. В длинном балахоне из полос лошадиных шкур, перехваченном кожаным ремнём, на котором висели костяные лопатки для гадания, с длинными волосами, собранными в «конский хвост», и с посохом в руках к столбу вышел шаман племени Длинная Грива. За ним в кожаной шапке, украшенной рогами оленя, и с горшком в руках, шла старшая жена, за ней – младшая в маске, имитирующей лошадиную морду, и сын-подросток, поигрывающий двумя палками-колотушками. Шаман, встав возле столба и выждав, пока люди успокоятся, поднял руки и лицо к небу и принялся густым громким голосом выкрикивать благодарности Светилу, чтобы оно было ярче и лучезарнее, Дню равновесия, чтобы длился дольше, покровителю священных животных – Камба, чтобы увеличил их приплод, духам предков – аруахам, чтобы помогали в охоте и прочим святым небожителям. Воздав благодарности силам Добра и прокляв духов Зла, он махнул рукой сыну по имени Большой Колотун, и тот подбежал к бубнам, ударил одной колотушкой в большой бубен, другой в малый, затем ритмично заколотил то в один, то в другой, то в оба одновременно.
Протяжные низкие раскаты большого: «Дууумм – Дууумм – Дууумм», смешиваясь с короткими и отрывистыми звуками малого: «бам – бам – бам», – поплыли над майданом.
Старшая жена по имени Круглое Облако, отпив глоток из горшка, дала отпить сыну, передала сосуд младшей жене-тукал, а сама медленными шагами, потряхивая головой и перебирая руками, несколько раз обошла тотемный столб по ходу Дневного Светила. Тукалка, отпив и отставив горшок, пошла за ней. Бубенщик убыстрил темп ударов. Шаманки задвигались быстрее, сняли мешающие одежды и, оставшись в набедренных повязках, блестя намасленными лоснящимися телами, под крики восторга, хлопки и улюлюканье закружили, как кобылицы, вокруг тотема. Несколько женщин и молодых девушек тоже, сбросив одежды, встали в круг и, самозабвенно топая ногами и тряся грудями, поскакали по площадке. К ним присоединились молодые парни и, образовав второй круг, тоже поскакали, как жеребцы за кобылицами. О аруахи! Радуясь окончанию зимы и возвращению тепла, в предвкушении предстоящей трапезы, толпа восторженно вопила и свистела, а кариалы и кемпиры топали ногами.
Сам Длинная Грива, воткнув посох в землю, взял горшок, плеснул белую жидкость на тотемный столб, а затем эффектным движением допил остатки, перевернул, поднял двумя руками над головой и бросил на землю. Глиняный сосуд – вдребезги. Сверкая глазами и потряхивая «конским хвостом», он, как жеребец, широкими шагами высоко поднимая ноги, пошёл вокруг столба против хода Светила.
-Дууумм – бам. Дууумм – бам… бам – бам – бам – Дуууумм, – разлетались звуки бубнов.
- Навруз! Навруз! – выкрикивал шаман.
- Иии-го-го-го!.. Иии-го-го-го!.. Иии-го-го-го!.. – выкрикивали женщины.
- Хоре-хоре, хей-а-а! Хей-а-а! – кричали мужчины.
Наконец шаман поджёг пучок артыш-травы. Подцепив тлелющий и дымящий пучок концом посоха и окуривая жертвенных лошадей, он прокричал над каждой:
- Прости, священное животное! У тебя нет вины, а у нас нет еды!
Души жертв поскакали на небеса, и забойщики приступили к забою, ловко орудуя то костяными, то кремневыми резаками. После снятия шкур и разделки туш женщины под руководством рыжеволосой Лисьей Спинки очистили и промыли лошадиные внутренности; в желудки заложили мясные кости, уплотнили филейными кусками, приправили диким луком, зашили и уложили в приготовленную неглубокую яму, выстланную листьями; сверху аккуратно обложили камнями и присыпали землей; а парни натаскали хворост и разожгли священный костер.
Обессиленный шаман ушел к себе для восстановления сил, а шаманки вынесли на майдан большой чан-сабу, сплетенный из прутьев и выстеленный изнутри шкурой белой кобылицы. Чан наполнили конским молоком, сброженным по особому рецепту, и специальными деревянными ожау принялись перемешивать бело-жёлтую жидкость. Резкий кислый запах с примесью багульника поплыл над поселением. Вокруг собрались женщины с новорожденными. С магическими заклинаниями: «Отана сут. Камба кут. Курай – курай!», – шаманки окунали детей в освященный хумус, чтобы те обрели кут – жизненную силу. Радостные мамаши укутывали омытых и визжащих младенцев кусками меха и уносили в свои жилища. Как только был омыт последний зазвучали бубны: «Бам-бам-бам… Дууумм… бам-бам-бам… Дууумм»...
Остальные жители бросились к чану и, зачерпывая глиняными или деревянными чашами, принялись жадно пить. О, как этот хумус бодрил и веселил!
День уже клонился к вечеру, когда вернулся служитель культа, возбуждённый и с красными глазами, наглотавшийся дыма колдовской хаома-травы. По его команде шаманки расстелили на земле лошадиную шкуру и достали из ямы лошадиные желудки. Долгожданная конина, сваренная в собственном соку, исходила паром и источала дразнящий аромат. Мужчины и женщины с радостными возгласами и голодным остервенением набросились на мясо. Их пальцы отдирали волокна от костей, а здоровые и крепкие зубы с жадностью вгрызались в сочные ломти. Желтый жир стекал и капал с бород и подбородков; давясь и урча, почти не жуя, глотали они куски мяса, оставляя лишь белые трубчатые кости. Подростки разбивали их камнями и жадно высасывали костный мозг. Обглоданные огрызки кидали собакам, которые кружили вокруг, ловя на лету сухожилия и подбирая разбитые кости. Красные лица, двигающиеся кадыки, высунутые языки, смачно жующие рты, сытое урчание в животах и ненасытные глаза. Опьяневшие и объевшиеся падали на землю и засыпали; мужчины покрепче уводили своих жён в кусты. Хмельная трапеза была в разгаре. Ликовал и веселился весь народ!
Рослый и чернобородый забойщик по имени Крестовый Узор тёрся возле молодой и худой девицы – своей добычи, которая недавно досталась в дальнем походе за женщинами на закатную сторону. У пленницы были чёрные волосы, смуглая кожа, обычно хмурый вид и труднопроизносимое имя, поэтому все звали её Чёрной Тучкой, а жена забойщика Лисья Спинка, сама белая и рыжая назвала молодуху Чернушкой. Её молодость и сверкающие чёрные глаза неудержимо влекли забойщика, но, не желая брать силой, он подкармливал и присматривался к ней уже несколько дней. Пусть привыкнет и отъестся. От жены у него было три дочери, а ему хотелось сына – помощника в делах и продолжателя рода, такого же, как у остальных забойщиков. Может с этой дикаркой получиться? И сегодня он приносил ей аппетитные ломти, наблюдая, как она их с жадностью поглощает. Но оставлять без присмотра свою пленницу в этот необузданный и разгульный день было рискованно. Стоило ему отойти за очередным куском, как подбежал Пятнистый Змей, схватил её за руку и поволок за собой. Она жалобно закричала. Вот старый пердун! Седина в бороду – бес в ребро. Крестовый Узор, перехватив кусок мяса зубами, быстрым рывком настиг наглеца и отобрал свою добычу. Змей злобно вытаращил глаза и обиженно зашипел.
Девушка, вырвавшись из чужих рук, благодарно прижалась к своему бородачу. Какой большой и сильный! Какой забойный Забойщик из клана забойщиков! Как он забивает страшных тарпанов, даёт ей такое вкусное мясо и не даёт никому в обиду. Охмелевшая от пьянящего хумуса, она была на седьмом небе; слюни капали изо рта, радость и довольство сочились из глаз; озабоченный и хмурый вид смягчился и рот сам собой растянулся в оскале зубов. Ещё бы! В родном таёжном племени всё лучшие куски с криком и руганью отбирали мужчины, а ей обычно доставались остатки и огрызки; и шаман, наевшийся мухоморов и становившийся таким же красноглазым, вещал, что, если женщина до сих пор не подохла, значит у неё всё прекрасно. А здесь, у степных коневодов впервые в жизни ей доставались не объедки. Не успев к этому привыкнуть, она смотрела на своего мужчину с изумлением и восторгом, и кровь быстрее струилась в жилах. Вот кто должен быть её мужем, вот кому она родит сына назло этой Лисьей Спинке…
Лисья Спинка, глядя на подкаты мужа, ревниво фыркала. Назвав его жеребцом, она увела трёх дочерей в жилище-шошалу. А довольный «жеребец» повёл молодую черноглазую «кобылицу» в кусты…
Шум и гам пиршества продолжались до поздних сумерек. Ещё долго среди жующих, чавкающих, храпящих и повизгивающих соплеменников ходил Красноглазый и махал посохом. Раскаты его громкого голоса: «Навруз! Навруз! – разносились над излучиной Иманбурлыка. – Да не оскудеют наши Земли и Воды! Да умножатся наши табуны! Да защитят нас аруахи от врагов и диких зверей! Пейте. Ешьте. Пляшите. Насыщайте друг друга»...
А из лошадиных загонов на окраине поселения слышалась весенняя перекличка кобыл и жеребцов: «Иии-го-го-го!.. Иии-го-го-го!.. Иии-го-го-го!»...