Слова в никуда
- Подробности
- 1487
- 28.05.2026
- Алина КАЛИЕВА, специально для «Новой – Казахстан»
Сорин Брут превратил книгу о релокации в хронику исчезающего человека
Сорин Брут — поэт, публицист и искусствовед, многие годы работавший внутри российской культурной среды. После 24 февраля он уехал из России в Алматы и плотно занялся, в том числе, литературной критикой. Но и сам пишет тоже: в издательстве Freedom Letters выходит его новая книга «Роман неотправленных писем». Она о войне, но не напрямую: Брут препарирует внутреннее состояние человека с разрушенной до основания (и едва ли не навсегда) картиной мира.
«Роман неотправленных писем» сложно назвать просто антивоенной прозой или «ещё одной книгой о релокантах». Это книга представляет собой сборник писем, в которых автор обращается к Отсутствию, и довольно быстро становится понятно: адресата здесь на самом деле нет, послания ни к кому не дойдут.
Письма Отсутствию
Форма писем у Брута - не просто литературный приём. Через них автор показывает внутренний монолог человека, оказавшегося внутри сломанной реальности. Вначале может казаться, что за образом таинственного Отсутствия скрывается какая-то конкретная фигура - бывшая возлюбленная или кто-то, кому герой так и не смог сказать самое важное. Однако по мере прочтения довольно быстро становится ясно: Отсутствие в романе - это не человек вовсе, а состояние. Отсутствие ответа на вопрос «как мы здесь оказались и есть ли в принципе из всего этого выход». Отсутствие любой опоры под ногами и чувства устойчивости. Отсутствие связи между людьми и миром. Герой продолжает писать даже тогда, когда понимает бессмысленность самой коммуникации:«Впрочем, и этого нет — ведь письма не доходят до адресатов. Тогда кто я? Никто. Это самое точное слово. Но Никто продолжает писать тебе».
«Роман неотправленных писем» — эпистолярный жанр, но не в привычном его понимании, ведь письма в нем существуют, но обратной коммуникации нет. Письмо как инструмент становится попыткой объяснить хоть какой-то смысл собственного существования в предложенных обстоятельствах и объяснить себе, как в этих обстоятельствах удержаться: «Я хочу поговорить. Я пишу, чтобы объясниться».
В своих размышлениях Сорин Брут берет за основу эфемерные состояния - тревогу, одиночество, внутреннюю потерянность - и превращает их во что-то осязаемое. Автор не просто сообщает читателю о состоянии героя (и очень сложно не предполагать, что автор и лирический герой суть одно в данном случае), а материализует его через пространство, предметы, случайные детали и ритм.
«Я привыкаю к пыльному дивану, где тесно спать на спине —только на боку, уткнувшись лицом в шелушащуюся спинку. Утром вижу, что снова ее ободрал во сне. Этот искусственный снег в кровати напоминает: пока ты спал, реальность еще немного разрушилась».
Композиционно сам роман построен фрагментарно — что в общем логично для формата писем, которые фиксируют лишь какую-то часть реальности. Он складывается не как цельное повествование, а как своеобразный архив: письма чередуются с воспоминаниями и документальными вставками, а затем снова возвращают нас к внутренним монологам автора. Поэтому текст Брута порой ощущается скорее, как поток мыслей, чем как привычное сюжетное повествование. Автор не заботится о создании классического сюжетного напряжения или движении к какому-то финальному событию. Мысли в романе существуют очень плотно - словно прижаты друг к другу, а внутренние монологи и воспоминания наслаиваются один на другой. Вряд ли это просто литературный приём: сюжет в мире сейчас, по сути, всего один, но именно он разбил жизнь каждого чувствующего человека на те самые фрагменты. Несимметричные осколки из ощущений, о которые режешься до крови — настолько они болезненные. Перед нами, справедливости ради, не фрагментация, а дефрагментация реальности, точнее — её отчаянная попытка: Брут через чувство вязкого потока стремится, хоть как-нибудь, но склеить ее — хотя бы для себя самого.
С каждым письмом читатель получает не столько новую информацию, сколько все более четкое ощущение внутреннего мира героя. Иногда создается впечатление, будто сам он боится остановиться, потому что вместе с остановкой ему придется остаться наедине с той самой разрушенной реальностью, которая продолжает распадаться: “Дописал. Вроде все описал тебе, дорогое Отсутствие, а так не хочется уходить из этой пошлой фантазии — писать и писать бы о ней, лишь бы не выныривать”.
Тень войны
Надо заметить, что собственно сама война в «Романе неотправленных писем» почти никогда не становится центральной темой. Сорин Брут не концентрируется на хронике эмиграции, политическом анализе или последовательном рассказе о переезде. Здесь она существует иначе - как огромная тень, раскинувшаяся на весь текст и меняющая само восприятие времени и мира.
Автор описывает не столько саму войну, сколько вызванный ею внутренний разлом. Прошлое начинает восприниматься как что-то далекое и почти нереальное, а страх перед неопределенным будущим не позволяет герою полноценно существовать в настоящем.
«Теперь, когда я думаю о Москве, вспоминается этот рваный рюкзак. Молния сломалась — люди разлетелись. И у каждого с собой тоже по рваному рюкзаку».
При этом роман очень точно фиксирует состояние современного информационного пространства. Герой существует внутри бесконечного потока новостей, чужих голосов, споров и постоянного ощущения тревоги. Брут несколько раз возвращается к теме гиперинформационного общества, в котором люди бесконечно говорят, но все меньше способны слышать друг друга: «В наше время собеседники — дефицитное лекарство, а воспаление голоса, напротив, у каждого второго.» Именно в такие моменты роман перестает быть просто личной историей одного человека и начинает претендовать на фиксацию состояния целого поколения. Брут здесь — одновременно и врач, и свой собственный пациент, который фиксирует историю болезни, близкой к эпидемии.
Очень неожиданно и интересно выглядят моменты, где Брут внезапно меняет язык повествования. В двух вставках романа русский текст оказывается написан латиницей, и вместе с этим резко меняется сама интонация книги. Если до этого автор скорее прятал войну внутри метафор и внутренних монологов героя, то здесь текст, наоборот, становится более агрессивным по своему настроению, а вся внутренняя ненависть, накопившаяся внутри автора, выходит наружу — не через его героя, а через отношение самого Брута к тем, кто либо, как мантру повторяет самые циничные тезисы пропаганды (веря или нет в них — это уже другой вопрос), либо клеймит «уехавших» и «предателей». Эти фрагменты ощущаются почти чужеродными по отношению ко всему остальному тексту. Словно погрузившись в обманчивое умиротворение абстрактных метафор и убаюкивающих сравнений, читатель, потеряв бдительность, не ожидает такой резкой смены настроения и оказывается словно выброшенным на поле боя перед фанатичным «зетником», готово испепелить его лозунгами.
“YA GOVORYU S GORDOST'YU — YA ZA UKRAINU! POTOMU CHTO BYT' ZA ROSSIYU, ZA SVO, ZA MIR I ZA UKRAINU — ETO ODNO I TO ZHE!”
Брут откровенно презирает — но одновременно ужасается образу мыслей этих людей и жалеет их. В этом смысле ненависть, которую он выплёскивает на тех, кто множит другую ненависть, сама по себе тоже лишь ширма — для огромной боли и огромного разочарования в людях.
Алматы как убежище
Если война в романе разрушает ощущение устойчивости, то Алматы, куда сам автор уехал после 24 февраля, становится попыткой хотя бы временно эту устойчивость восстановить. Отдельное место в повествовании у автора занимает непосредственно образ города, который у Брута, подобно Петербургу у Достоевского, становится самостоятельным участником повествования и отражает внутреннее состояние героя.
«Алматинский Смог — Алматинский Бог. Всех упрячет, защитит и позаботится. Сможет, как ты не смог, мой невидимый друг, — как ты не умеешь, моя ледяная Иллюзия».
При этом Брут не превращает жизнь в городе в сухую репортажную сводку о бытии после переезда и не пытается просто отделаться от нас, зачитав самые интересные факты про Алматы. Во многом здесь чувствуется некое публицистическое начало Брута. Автор очень точно работает с деталями: смог, балконы, ночные улицы, советские квартиры, случайные маршруты по городу - всё это у него перестает быть просто описанием местности. Через город Брут показывает внутреннее состояние, тревогу, растерянность и ощущение постоянной временности. Даже само слово “убежище” в романе звучит хрупко и неустойчиво. Герой спасается здесь и бежит от суровой реальности, но так и не может до конца ощутить свою новую жизнь и не чувствует ее настоящей.
Где-то внутри текста все равно остается ощущение, что возможность возвращения для героя еще существует - даже если сам он понимает, насколько эта мысль призрачна: «Я померзну какое-то время в пустом вагоне. Буду потирать ладони, то ли согреваясь, то ли от нетерпения. А потом уеду и навсегда оставлю убежище».
При этом Брут постоянно связывает Алматы с историческим контекстом. В тексте появляются размышления о ссыльных, людях, которых в разные периоды истории выбрасывало в этот город из других пространств и жизней. Из-за этого герой начинает воспринимать себя частью бесконечной цепочки из людских судеб и проводить параллели нынешнего «бегства» с прошлыми. Конечно, не он первый так делает, но от других работ роман Брута отличает то, что он ведёт репортаж о наложении этих исторических аналогий изнутри — изнутри себя в том числе.
О_д_и_н_о_ч_е_с_т_в_о
Чем больше автор пишет, тем, кажется, сильнее осознает собственную изоляцию от мира. Письма становятся одновременно попыткой спастись и постоянным напоминанием о невозможности настоящего диалога. Книга постепенно всё более ясно дает нам понять, насколько его лирический герой оторван от мира. Отношения разрушены, о каких-то близких людях рядом почти не говорится, а любые человеческие связи будто существуют только в памяти или воображении. Причём, вероятно, это ощущение справедливо даже по отношению к тем, у кого близкие формально рядом. Это не физическое, а ментальное одиночество.
«Когда разговора нет, когда внутренний голос задушен молчанием, когда сам себя приучаешь к немоте, случается воспаление, и запертая внутри теплота начинает гноиться».
Это ментальное одиночество у Брута становится одной из центральных точек всего романа и проходит сквозь него красной нитью. Брут буквально выкручивает это состояние на максимум, подчеркивает его даже визуально – «о_д_и_н_о_ч_е_с_т_в_о». Слово распадается прямо внутри текста и растягивается.
При этом, несмотря на всю поэтичность и тоскливое настроение текста, одной из доминирующих эмоций все-таки становится гнев. Возможно, автор этого не осознает, но, выстраивая каркас из образных конструкций он невольно превращает их в форму, где фундаментом становится именно внутренняя злость и даже злоба.
Война у Брута словно порождает не только страх и внутренний разлом, но еще и тотальное молчание. И с осознанием этого письма Отсутствию начинают восприниматься уже совсем иначе - не как литературный прием, а как попытка буквально придумать себе собеседника, чтобы окончательно не провалиться в тишину.
«Знаешь ли ты, дорогое Безмолвие, что молчание - самое страшное оружие против всякого, наделенного чутким сердцем? Молчание в ответ — это как бы твое несуществование в восприятии другого».
При этом важно, что Брут не романтизирует собственное состояние. Герой постоянно пытается спрятаться внутри культуры, литературы, музыки и бесконечных ассоциаций. В тексте регулярно появляются отсылки к музыке, философии, кино, современной литературе, городской культуре. Искусство становится способом выживания и одновременно способом бегства от реальности. Но именно поэтому столкновение с реальностью ощущается еще болезненнее. Человек, наученный искать смысл в культуре и слове, внезапно оказывается внутри мира, где привычный язык больше не способен объяснить происходящее.
Несмотря на плотность языка и эмоциональную тяжесть текста, Брут очень точно чувствует меру. Кажется, что автор останавливается ровно в тот момент, когда роман еще удерживает читателя внутри своего состояния, но не начинает окончательно задыхаться от собственной тяжести. Если бы «Роман неотправленных писем» оказался даже чуть больше, объем текста мог бы начать работать против него.
Герой Брута продолжает писать в пустоту, даже не будучи уверенным, что кто-то когда-нибудь услышит его слова. Он пишет роман не о переезде и не о политической катастрофе напрямую. Это роман о человеке, который пытается сохранить собственный голос в мире, где сама возможность разговора постепенно исчезает. Даже если этот голос не слышит никто, кроме него самого.