Это уже не смешно
- Подробности
- 1305
- 29.05.2026
- Молдир КОЖАЕВА, Тениз БОТАШ, Айнур АЖИБАЕВА, специально для «Новой — Казахстан»
Раньше комиков преследовали только власти и только за политические шутки. Теперь список «цензоров» пополнила собственная публика, готовая обидеться по любому поводу
Зал на шоу Stand up Astana постепенно заполняется людьми. Зрители рассаживаются перед сценой, а с задних рядов долетают обрывки чужих разговоров. Когда выходит конферансье, он сразу переходит к правилам вечера. Всех гостей, в том числе и нас, попросили поставить телефоны на беззвучный режим. Выступление можно фотографировать и выкладывать видео только с наложенной музыкой, чтобы позже комики могли залить эти же шутки на свой YouTube-канал. Затем аудиторию предупреждают, что будет мат, и ведущий предлагает похлопать тем, кто против нецензурной брани, но в ответ повисает тишина.
После чего прозвучала фраза от комика, которая резко изменила настроение в зале. Формально это была всего одна реплика, ироничная по своей интонации, но именно она заметно изменила настроение в зале. «Токаев — краш», — сказал ведущий. До этой фразы публика смеялась и расслабленно отвечала на вопросы. Однако после неё в помещении будто появилась пауза, которую никто не планировал. Зрители не разразились смехом. Кто-то просто застыл с улыбкой, не решаясь продолжить реакцию. Кто-то выдал короткое, осторожное «ха», больше похожее не на смех, а на проверку: можно ли здесь смеяться? В нескольких рядах люди переглянулись, словно пытаясь понять, как отреагировали остальные.
В выступлениях современных казахстанских стендап-комиков практически нет разговоров о политике, социально значимых проблемах общества или темах, которые становятся поводом для ожесточенных дискуссий. Всё заметнее становится, что сегодняшний публичный юмор со сцены отличается от традиций прошлого. Раньше, во время айтысов, исполнители часто поднимали острые вопросы и открыто критиковали и проблемы, и конкретных людей. Но сейчас люди не готовы смеяться над политикой не потому, что им не смешно, а потому, что им не по себе. Наступило другое время. Можно, конечно, сказать, что жанр стендапа предполагает личные истории и новые форматы подачи материала — и, соответственно, новые темы. Но и само восприятие юмора у людей сильно изменилось.
В стране нет официальной, формализованной цензуры для стендап-комиков. Никто не раздает списки запрещенных тем перед выходом на сцену. Однако в залах стендап-клубов отчетливо ощущается наличие внутреннего предохранителя даже на пресную, в общем-то, шутку про представителя власти. И артисты, и слушатели подсознательно ограничивают себя определенными рамками. Эта самоцензура определяет границы дозволенного в современном казахстанском юморе сегодня. И эти границы сужаются не только из-за власти: теперь и сама публика ввела в ранг запрещённых множество тем — от личных взаимоотношений до национальной идентичности.
Краткая история смеха в Казахстане
В XVIII–XIX веках в казахских степях не было оппозиционных газет, которые обращали бы внимание на произвол власти. Эту роль взяли на себя песенники и поэты. Их сатира была формой народного правосудия, против которой бессильно любое оружие. Стоило такому акыну, как Шоже или Махамбет, публично высмеять хана, и всё его величие и авторитет мгновенно исчезали. Казахский ученый и основоположник исследования казахской сатиры Темирбек Кожакеев подчеркивал, что сатира делала народное сопротивление видимым, превращая его в «осязаемую ненависть к правящему классу». Помимо критики, она дарила народу мечту о равенстве и веру в то, что жизнь может быть справедливой.
При этом сатирическое слово не существует отдельно от времени, в котором оно звучит. Период общественных потрясений «Зар заман» (эпоха скорби) закрепился в истории благодаря поэту Шортанбаю Канайулы. Название описывает время, когда начался радикальный слом традиционного уклада жизни казахов. Царская власть вводила свои порядки, отбирала пастбища и назначала своих управленцев в степи. Те, кто должен был защищать, теперь думали только о своей выгоде. Кочевая жизнь рушилась под натиском новых законов и чиновников, что заставляло людей чувствовать себя чужими на своей же земле. Творчество в этот период стало предельно горьким, потому что оно описывало борьбу за выживание. В этот момент известные акыны того времени Дулат Бабатайулы, Мурат Монкеулы, Аубакир Кердери Боранкулулы и другие пытались сохранить через айтыс остатки этнической идентичности. Какие уж тут шутки!
После вхождения в 1920 году Казахстана в состав Советского Союза начинает развиваться печать, и расширяется круг тем, которые можно обсуждать. Поэтому сатира постепенно выходит за пределы устной традиции и становится регулярным способом общественной критики, пусть и в рамках, заданных новой идеологией. Она начинает реагировать на появившиеся порядки, работу власти и изменения в повседневной жизни. В 1925 году вышел первый номер сатирического журнала «Шаншар». Исследовательница Алтын Акынбекова в работе «Шаншар — первый казахский юмористический журнал» пишет, что издание стремилось через сатиру объединить народ и «отделять добро от зла». Акынбеков отмечает, что сатира в журнале была направлена против баев, представителей зажиточного класса и в общем тех, кого авторы считали препятствием для общественного и экономического развития нового советского государства.
К концу 1930-х годов сатира ожидаемо исчезла из публичного поля. Период с 1937 по 1952 годы стал для юмора, а уж тем более для сатиры, слишком специфичным временем. При тоталитаризме шутка могла слишком быстро перестать быть безобидной и стать даже опасной для жизни самого шутника. Однако после смерти Сталина в 1953 году границы юмора и сатиры начали постепенно раздвигаться. В 1956 году началась эпоха легендарного издания «Ара» («Шмель»). Это издание выходило на протяжении 42 лет и успело даже пережить государство, в котором было создано. Его создавали мэтры — Габит Мусрепов и Абдильда Тажибаев. В журнале сложилась сильная школа карикатуристов — таких, как Николай Казанцев и Нагым Нурмагамбетов. Они работали вместе с «агитбригадами» — творческими группами, которые выезжали на места, чтобы увидеть реальные проблемы своими глазами. Это позволяло сатире оставаться живой и актуальной, пусть и политически безопасной. Авторы журнала находили смешное в привычной жизни и через карикатуры, фельетоны и иронию показывали проблемы, которые читатель легко ассоциировал со своими.
В целом, в СССР сатира существовала в жестких рамках и была сосредоточена в специализированных изданиях: всесоюзном «Крокодиле» или уже известном нам казахстанском «Ара» («Шмель»). В те годы объектами высмеивания становились исключительно бытовые и хозяйственные проблемы, например, пьянство на рабочем месте или невыполнение производственного плана. Политическая сатира практически отсутствовала, а если и появлялась, то касалась только зарубежных лидеров, которых изображали в безобразных формах.
После распада СССР общая — «советская» — история сатиры разделилась на две разные траектории. У России и Казахстана появились разные условия и пределы допустимого в юморе. После обретения независимости в 1991 году страна привыкает к самостоятельной государственности и бытовым трудностям переходного времени, поэтому юмор нередко строился на сравнении старого и нового. В 2000-е жизнь стала устойчивее, города и медиа заметно выросли, и юмор и сатира чаще обращаются уже к повседневным темам, привычкам и новым городским ситуациям. А к 2019 году юмор подошел к новому рубежу.
За предыдущие десятилетия общество привыкло к ощущению, что шутить можно всё смелее, а сама шутка чаще воспринималась, прежде всего, как способ рассмешить. Но со временем этот подход начал меняться. На первый план вышла не только реакция власти, но и реакция самого общества. С приходом нового президента в Казахстане совпало усиление понятия «новая этика» (частью которой является «культура отмены») во всём мире. Публичная шутка стала быстрее получать оценку в социальных сетях, а темы, которые раньше казались привычными или нейтральными, начали вызывать более острые споры. Теперь юмор всё чаще проходит двойную проверку: смешно ли это и не становится ли шутка способом задеть уязвимого человека или группу.
Можно сформулировать новый подход к юмору схемой «посмеялись — а потом пошли разбираться с шутником». Это принципиально новый этап общественного развития, когда юмор пока ещё остается способом говорить о сложном, но уже требует куда большего внимания к контексту, адресату и последствиям.
Не шутите так
Когда говорят, что общество стало иначе воспринимать юмор, речь не только о том, что люди стали чаще обижаться. Изменилась сама общественная атмосфера, в которой шутка звучит, распространяется и оценивается. Если раньше юмор объединял людей, то теперь он часто становится поводом для недопонимания между ними. Сама шутка могла звучать довольно жестко, но она не воспринималась как нападение. Теперь же сменился культурный код, констатирует айтыскер-акын Саягуль Бирлесбек.
«Раньше у нас было понятие шуток ровесников — құрдастар. Если в то время на просьбу соседа могли ответить, что молока нет, ты мог сказать: “Эй, тогда хоть себя подои”. И никто не обижался. А сейчас такую шутку могут воспринять как что-то неэтичное. Тебе ответят: “Ты что, с ума сошел?”» — говорит поэт-импровизатор.
Оценка юмора с позиции «этично – не этично» привела к потере доверия к традиционным формам юмора. Бирлесбек, сравнивая айтыс 2016 и 2026 годов, говорит, что раньше залы были полными, а среди зрителей были и старшее поколение, и молодежь. Сейчас, по ее наблюдению, аудитории стало меньше. Причиной тому послужило то, что часть айтыскеров сама уронила авторитет жанра. Сегодня, по ее словам, человек может резко говорить от имени народа, а завтра призывать вступать в партию или поддерживать власть. После этого зрителю труднее верить даже критическим словам. В такой ситуации юмор теряет главный эффект неожиданности, и публика уже не знает, что можно считать смешным. Когда зритель доверяет комику, он понимает, что цель шутки — подсветить проблему или вместе посмеяться над ситуацией. Без доверия зритель начинает искать в словах артиста скрытое желание унизить или задеть — и вместо того, чтобы расслабиться, аудитория переходит в режим защиты. Тот же механизм работает и в стендапе, только проявляется через отношения комика и зала.
Отсюда возникает более широкий вопрос о том, кто и на какие темы может шутить сегодня в Казахстане. Возникла ситуация, что теперь зритель оценивает не только саму шутку, но и человека, который ее произносит. Если комик говорит о личной травме, национальной идентичности или религии, аудитория обращает внимание на его связь с этой темой. Он говорит о собственном опыте или о чужом? Он сам принадлежит к группе, о которой шутит, или смотрит на нее со стороны? Публика сама решает, воспринимать это как самоиронию или как неуместную шутку о чужом опыте.
Автор известного казахстанского подкаста «Dope Soz» Арсен Тусупбеков конкретизирует: «Если мужчина шутит о насилии в отношении женщины, это воспринимается иначе, чем если бы женщина говорила о пережитом опыте через собственную призму». Для Тусупбекова современный казахстанский стендап связан с переносом личного переживания на публику. Именно это делает высказывание честным, а уже потом, возможно, — смешным. Особенно заметен этот сдвиг при попытках шутить на болезненные темы. Тусупбеков говорит, что сейчас люди не воспринимают шутки о домашнем насилии так, как это могло быть раньше. Причиной он называет явный сдвиг общественного сознания после убийства Салтанат Нукеновой и суда над Куандыком Бишимбаевым. По его словам, сегодняшние шутки о бытовом насилии больше не будут вызывать в Казахстане даже улыбку.
Этот пример, пожалуй, нагляднее всего показывает, как именно появляется новая граница допустимого, которая возникает после болезненного опыта, обсуждения и переоценки явлений, еще вчера кажущихся вариантом нормы. То, что раньше могло проходить как жесткая шутка, теперь может восприниматься как нормализация насилия или равнодушие к чужой травме.
Одним из показательных инцидентов стала шутка журналиста Асхата Ниязова на YouTube-шоу «Прожарка» про тюбетейку в адрес стендапера Руслана Тая. В ней элемент казахской культурной символики был обыгран через сексуализированный контекст («Он настолько казах, что у него даже на члене тюбетейка висит»). Для одних это выглядело как обычный юмор, для остальных стало неуместной шуткой из-за обращения к национальным атрибутам. В итоге обсуждение переросло в спор о границах дозволенного в юморе. Самому журналисту позже пришлось извиниться перед казахстанцами.
По словам политолога Газиза Абишева, такая реакция общества связана с изменениями, которые произошли в стране за последние десятилетия и уровнем их восприятия. «За последние 20 лет Казахстан пережил масштабную интеллектуальную деградацию, депрофессионализацию людей… И из-за этого у общества среднесрочная память. Они не очень понимают, что любая шутка в новостной повестке забывается через три дня», — уверен эксперт.
Однако другие специалисты предлагают рассматривать подобные реакции через более глубокое понимание культурного контекста. Новая чувствительность говорит о том, что общество переживает изменения и начинает заново определять, какие темы считает личными, болезненными или коллективно значимыми. В случае с Ниязовым людей раздражает, собственно, не только сама шутка. Их раздражает и контекст. Ниязов давно работает в казахстанской журналистике, но каждый раз на прямой вопрос о том, почему он не говорит на казахском языке, оправдывает разными причинами своё незнание. В этом нет ничего такого, однако, когда сам Ниязов решил пошутить на национальную тему, это высказывание была воспринята в контексте: мол, такой человек как Ниязов шутить на эту тему морального права не имеет.
Арсен Тусупбеков рассуждает об этом похожим образом. Сегодня восприятие юмора зависит не от качества текста, а от личности того, кто стоит за микрофоном. Он подчеркивает, что аудитория четко разделяет «своих» и «чужих»: «Если Руслан Тай об этом шутит, то мы смеемся, потому что мы понимаем контекст, и это даже не совсем шутки, это просто самоирония внутри нашего общества. Поэтому шутить о больных вещах совершенно окей. Но нельзя рассказывать о вещах, которые ты вообще не понимаешь и от которых ты далек», — уверен автор подкаста.
В то же время журналист Лукпан Ахмедьяров видит в этом процессе тревожный признак. Его настораживает, что у темы языка, национальной культуры и истории появляются пределы, которые нельзя переходить. Он считает, что над этими вещами шутить можно, но проблема в том, что из-за шутки в сторону публичного лица может подняться хейт. Для него это говорит о растущей нетерпимости.
Такое поведение Газиз Абишев объясняет прибыванием человека в состоянии постоянного социального стресса. По мнению эксперта, именно внутреннее напряжение формирует правила поведения для комиков. «У общества возник гнев на примитивные вещи, они сразу бросаются и пытаются загрызть оппонента. Это признак того, что система передавливает свободу», — утверждает политолог.
Комик Темирлан Жалдыбаев, в свою очередь, отмечает, что общество слишком сильно фокусируется на прошлых трагедиях и несправедливостях. Человек (или даже целый народ) объясняет все свои текущие неудачи прошлыми внешними обстоятельствами или действиями других сторон. «Сверхобидчивость и сверхжертвенность (в значении ощущения себя жертвой — прим. ред.) — это то, что мне не нравится сейчас. Я стараюсь это через какие-то посылы подсветить, чтобы кто-то об этом задумался», — поясняет комик. Зрителю нужна мысль, философия, гражданская позиция по какому-то вопросу. Эта требовательность меняет и самого комика. Темирлан Жалдыбаев отмечает, что реакция публики всегда бывает разной, и это напрямую поднимает вопрос о том, как именно творческий человек должен выстраивать отношения со своей аудиторией.
Правда, в таком негласном договоре между комиком и аудиторией есть обратная сторона: именно аудитория поддерживает «банальщину» в шутках. Комик может это понимать, но всё равно становится «заложником» зала, которому нравятся такие выступления. В этом смысле, по мнению Жалдыбаева, многие комики сегодня не столько ведут аудиторию за собой, сколько сами воспитаны ею. Для него в этом есть принципиальная разница. Одно дело пытаться донести до зрителя мысль, другое — просто обслуживать его ожидания.
Общество не разучилось понимать юмор. Скорее, оно стало считывать в нем больше смыслов, чем раньше. Суть этой трансформации заключается в том, что аудитория изменила критерии оценки юмора. Допустимо пошутить тем или иным образом или нет, теперь важнее, чем то, насколько шутка вообще смешна.
Посмеялись — и хватит
Некоторые шутки всё-таки могут одновременно быть способом разрядки и поводом для конфликта. И если комики объясняют обидчивость общества подачей той или иной шутки, то психолог Юлия Белянина связывает реакцию на шутку с внутренним состоянием человека. Поэтому обида возникает там, где сказанное попадает в личный, ещё не прожитый опыт. «Обидеть можно только того, кто сам к этому готов. Если человеку не за что зацепиться, его и не зацепит», — считает Белянина.
Культуролог Самир Серкебаев, в свою очередь, продолжает мысль психолога уже не с уровня отдельного человека, а со стороны состояния общества в целом. Оно стало более тревожным во всем мире, в том числе и в Казахстане, поскольку человек живет в условиях постоянных кризисов, конфликтов и событий, которые не всегда может контролировать. В этом смысле юмор помогает людям объединиться в общем понимании ситуации. Стендап, по словам Серкебаева, выступает как здоровый социальный инструмент, который помогает объединять людей вокруг простых ценностей. Но это не значит, что после выступления зрители начнут что-то менять на практике, поскольку сам по себе юмор является наблюдением и не содержит политическую или социальную агитацию.
«Чтобы юмор приносил обществу пользу, нужно развивать демократические ценности. В условиях честной конкуренции политики смогут использовать сатиру как инструмент борьбы. Если же демократии нет, то самая здоровая роль юмора — это просто отдых и досуг для людей», — говорит Самир Серкебаев. Иными словами, некоторые вещи нельзя произнести открыто. И тогда у авторов включается самоцензура.
Самоцензура чаще формируется после прожитого опыта, изучения чужих инцидентов и общего ощущения, что за шутку могут спросить серьезнее, чем за обычное высказывание. Комик или автор поста начинает заранее думать, как о реакции зрителя, так и о том, какая формальная причина для преследования может появиться уже после публикации шутки, вырванной из контекста выступления.
Одним из таких поводов для давления на комиков становится нецензурная лексика. На первый взгляд, речь идет о нарушении общественного порядка. Руководитель правовой службы Media Qoldau, юрист Гульмира Биржанова считает, что именно здесь возникает правовая неоднозначность. С одной стороны, ответственность за мат сама по себе может быть нормальной, если речь идет об общественном месте и человек задевает других людей. С другой стороны, формат стендапа сам по себе предполагает использование нецензурных слов (или, по крайней мере, не запрещает их). По мнению Биржановой, эту коллизию легко использовать как формальный повод для давления. Так произошло, например, со стендап-комиком Александром Меркулем, которого задержали в 2024 году. Его привлекли к административной ответственности на 10 суток за использование нецензурной лексики на сцене. Однако ряд наблюдателей связывает реакцию властей с тем, что этот мат звучал в шутке про «Жаңа Қазақстан» («Новый Казахстан»), и это придало ситуации политический подтекст. Сами участники индустрии часто воспринимают такие истории как часть более широкого репрессивного контекста, не решаясь озвучить реальные причины.
Биржанова добавляет, что люди в индустрии анализируют чужой опыт и заранее отказываются от тем, которые могут обернуться проблемами. Так формируется не столько внешняя цензура, сколько привычка авторов к самозащите. Комик ещё ничего не опубликовал, но уже мысленно оценивает шутку на ее допустимость. Теперь это надо делать в двух проекциях: на что может обидеться родное государство и на что может обидеться зритель — причём любой.
При этом даже заранее обозначенный публично сатирический формат не всегда защищает автора от последствий. В 2024 году суд над Темирланом Енсебеком показал, что юмористический пост в формате «псевдо-новости» может стать поводом уголовного разбирательства В публикации его проекта Qaznews24 использовалась песня «Йоу, орыстар» («Йоу, русские» — прим. ред.) как реакция на высказывания российской телеведущей Тины Канделаки о вытеснении русского языка в Казахстане. Следствие возбудило дело по статье 174 УК РК о разжигании межнациональной розни. Защита настаивала на том, что публикация носила лишь сатирический характер и была ответом на провокационные заявления. А сам Енсебек не являлся автором песни, он использовал готовый трек в посте. Тем не менее, в апреле 2025 года суд назначил ему пять лет ограничения свободы с дополнительными запретами на публичную и медийную деятельность. При этом позже апелляция оставила приговор без изменений.
Директор ОФ «Правовой медиа-центр» Диана Окремова считает, что деятельность Енсебека в казахстанских условиях изначально выглядела как «хождение по лезвию бритвы». «Публикации с шутками насчёт президента и его власти всё-таки их не расценивают как юмор, их расценивают как посягательство на безопасность страны и президента», — говорит она.
В таких условиях важно понимать, по каким признакам шутка может считаться допустимой, и в какой момент к ней могут появиться претензии. Официальная позиция по этому поводу содержится в ответе Министерства культуры и информации РК на официальный запрос. Там подчеркивается, что юмор — это «важный элемент культурной и общественной коммуникации», который должен оставаться в рамках законодательства. Первый вице-министр Канат Искаков также ссылается на Конституцию, где гарантируется свобода слова и творчества, а цензура запрещается. По словам Искакова, обсуждение чувствительных тем не влечет автоматической ответственности, если они не призывают к противоправным действиям, разжиганию вражды, оскорблению чести и достоинства, клевете или другим нарушениям закона.
Представители министерства подчеркивают главный принцип, на котором, по их мнению, должна строиться публичная коммуникация. «Министерство подчеркивает необходимость соблюдения баланса между свободой творчества и ответственностью за публичные высказывания», — говорится в ответе Искакова.
Именно здесь возникает главное расхождение между официальной позицией и опытом комиков, для которых ошибка в шутке может обернуться ограничениями, вплоть до ареста. Для государства юмор допустим, пока он не нарушает закон, но для комиков и сатириков эта граница не выглядит строго определенной. А теперь, помимо государственных «обидок», вам может «прилететь» ещё и от собственной публики. И причина, по которой вас осудят, зашеймят и захейтят, может быть любой — даже той, которая ещё вчера таковой не являлась. Так что лучше уж ограничиться каким-то совсем безопасным юмором или смеяться над собой. И это уже не шутки.